Необычные портреты знакомых людей

«Сюсюк-Ужастик»

Это существо отчасти сентиментальное, больше всего ему хочется быть породистой домашней собакой среднего размера, стильной, холеной, невоспитанной и очень любимой. По его мнению, это уберегло бы от всех бед, прошлых горестей и недоласканности, случившихся еще до рождения и частично после. Больше всего его возмущает, когда окружающие не видят его отличия и особости от всех, и тогда участь их ужасна. На них обрушивается такая мощная, хлынувшая из неведомых глубин волна, что от ужаса они просто должны застыть на месте. В лучшем случае, могут вспомнить историю про Медузу-Горгону, но это будет последнее в той жизни, которая случилась до побоища. А лучше бы посмотрели в зеркало на ужасных себя до того, вот и миновала бы их злая участь.

Сюсюк-Ужастик любит рассказывать сентиментальные истории про идиллические семьи, которых почти нет, редкую любовь, которой не бывает, но главное — про хороших людей, которых следовало бы вывести, если основать правильную псарню и вести дело не спустя рукава, чего никто не умеет. Сожаления, короткие ссылки на почти упущенные возможности окружающих, служат как знаки препинания в идиллии. Лучше было бы закатывать в банках эти почти материализованные мечты, уплотненные и залитые сиропом хорошей концентрации. Говорит Сюсюк-Ужастик как маленький, растягивая губы и слова, одновременно пребывая в неге и комфорте, но готовый немедленно зарычать, если его права на особость будут хоть чуть-чуть нарушены. Он ревниво следит за правильным пониманием каждого своего слова, прихорашивается и подчеркивает уже сказанное, не забывая принимать особенно комфортные и хорошо освещенные позы. Когда переходит к атаке, резко выпрямляется и глаза, мечущие молнии, рядом имеют брандсбойд для слез, а после волны огня приходят обиженные слюнки и сопельки. Что кажется ему тоже очень милым, и хорошо дозируется, и разливается по бутылочкам, «для своих».

Этому существо больше всего хочется уютно свернуться и пожить на одном месте, но так как где-то может быть интересно, а затем еще интереснее, потому что оттуда можно будет куда-то поехать, он почти все время в пути и жалуется на это. Неудобства сносит с быстро сменяющими друг друга кротостью и бешенством. Первое, если рядом кто-то, кто разделяет трудности и понимает, как ему нелегко и насколько он не заслужил случившегося.

Сюсюк-Ужастик ревниво следит, как воспринимают его откровения и очень дорожит, чтобы именно они принимались за его тонкий внутренний мир и гражданскую позицию. Часто его очень жалко, потому что он устает, натирает лапку, встречается с плохими людьми, ждет лишнее время, и вообще непонятно, почему он, такой нежный, должен «все это выносить». Он и не выносит, но все время в пути и опять собирается. Если его кто-то увидит, перевяжите его и дайте съесть что-то вкусное.

«Уже Там»

К сожалению, редкое в нашей географии существо, выведенное под корень советской властью, чтобы никто не высовывался. Яркий, быстрый, обаятельный и бесстрашный с виду представитель активной части человеческого рода. Он действует так быстро, что иногда кажется кентавром, полуконем, получеловеком. Другой бы еще думал, собирался и взвешивал, но он — Уже Там. Но гонит его вперед не только свежая трава и рассыпанные в ней брильянты.

Он боится, что кончится молодость, ослабнет подпруга любви, уменьшится накал, но больше всего боится измены и готов любой ценой, а он по-настоящему щедр, платить за верность там, где сам уже стремится вперед и к новому. Для него никуда не девается старая любовь, ему по прежнему всегда двадцать, но перед есть перед и он перевешивает, остановиться нельзя, метаться больно и неуютно и остается делать то, что только он и умеет. Быть в разных точках одновременно, убеждая всех и себя, что он находится только в одной.

Прекрасно, что есть люди, которым мир не указ, потому что они Уже Там, куда большинство еще не заглядывало. Что-то строят, организуют, договариваются, обаятельно улыбаются, потому что нельзя останавливаться и скорость — это их все. Он мало думает о деньгах, они его догоняют, он любит делать настоящие подарки, и те, кто их получает, хотят еще и еще. Он увеличивает ставки, меняет площадки, не играет на случай, а больше всего хочет надежной и устойчивой комбинации.          

Когда он уходит, по нему скучают, но делают вид, что встреча больше нужна ему, и так как он вечный старшеклассник, все близкие готовы его воспитывать и наставлять. Он живет щедро или никак, без него скучно, а он не хочет носить две уздечки и также не хочет отводить глаза, когда в них заглядывают. Трудно врать, все на нем написано, и вообще думать «про здесь», утомительно. Ведь он — Уже Там. 

Никто не знает, как он устал, ведь он всегда наскоку, а если валится отдохнуть, то вздрагивает во сне, как будто с него еще летит пена. Но днем он опять выхолен и легок, гарцует и успевает все, и только тревожные поглядывания назад выводят его из себя. И это как раз та уздечка, которой близкие не прочь воспользоваться. Конечно, для его же блага. Он выполняет обещания, перевыполняет их, после него другие пресны, и это главный залог того, что изменить ему трудно. Но он как будто не знает об этом, и как большой и легкий шар привязан ниткой, пуповиной к так нужному ему постоянству, которое он отдал, вложил, спрятал как детский секретик, без которого не может жить «без здесь, тогда, сейчас». Потому что сам он — Уже Там.

«Сладчай-Горькуша»

Себя он считает отъявленным мизантропом, подозрителен, любит судиться, в чем бы это ни выражалось, в тягомотном процессе выяснения, выволочках, находит для себя удовольствие. Из всех ситуация тянет жилы, время как будто в волочильном станке, удается вставить только редкие реплики, как будто вынутые из-под пресса, а ему это — жизнь. Вынослив как верблюд, потому что жизнь для него — это пустыня, по ней идти долго и монотонно, пока не встретишь для себя оазис и воду. Так все вокруг для него отвратительно и не свое, что лучше жевать уздечку, смотреть по сторонам искоса и сильно, и метко плеваться, если представится случай.

С ним случаются невезения и серьезные беды, которых он не заслуживает, потом он мучительно думает, не накликал ли их сам, и что же привело к такому исходу. В этих случаях процесс настолько захватывает его, что он выводит его из зоны бормотания, в неожиданную, повышенную публичность, лишь бы избавиться от этого морока и нахлынувшего безумия с безысходностью. Сладчай-Горькуша обладает даром, сгущая и как-то по особому переваривая горькое и неприятное, извлекать из него капли сладости.

Он может смаковать и дегустировать некие ядрышки событий и картин, которые с раздражением отсмотрел и отверг, но на краю или где-то в самой сердцевине нашел нечто привлекательное для себя и то, чем можно поделиться с другими на фоне общего кошмара и раздражения, в котором живет в основном. Он строг с животными, не балует их, но к ним у него больше внимания, чем к людям, и они его обожают. Это сочетание страха, терпения, отложенного удовольствия, раздражения и все же возможности погладить и приблизить на миг — действует особенно гипнотически. И распространяется на близких людей.

Он не терпит авторитетов, диктата, повышения голоса, чувствителен к чужим проявлениям власти, как мимоза, легко впадает в скрываемое бешенство, но в нем самом эта властность и горькость накапливаются неудержимо. Он одновременно точен и может дожимать до деталей много процессов, и внезапно становится безрук и беспомощен, ненавидит в себе эти приступы моментальной слабости, но они настигают его.

Ему хватает мужество многое начать сначала, но что-то толкает его к повторению уже бывшего, чего он особенно боится и он старается свернуть в сторону, как только возможно. Меняет места, тип жизни, распорядок, занятия, доходит даже до привычек и сопротивляется инерции, которая тащит его назад к привычной ранее горькости. Склонен и стремиться к дегустации, пробам, совершает целые путешествия за новым, хочет собрать капельки сладости в свой закрытый улей. Но опять горькость перевешивает, и он старается держать ее отдельно от сладости. Больше всего он живет в маленьких привычках, ужимках, поворотах интонации, внезапно выхваченных наблюдениях, острых репликах в чью-то сторону.

Склонен к коллекционированию, маленьких предметов, событий прошлого, музыкальных отрывков, которые ему самому совсем не нужны. Коллекции его специфичны тем, что он не столько присваивает себе, сколько освобождается от чего-то зафиксированного, выбрасывает его в некий образовавшийся порядок. И никогда не склонен возвращаться к большинству как будто бы наколотых на булавки экспонатов.

«Сожми-Растяни»

Все, за что он берется или на что падает его взгляд, он должен привести в порядок или существенно улучшить. На любой вопрос отвечает так, что энциклопедии краснеют, тихо ползут в уголок и закрываются от стыда дополнительным супером. Так как в процессе ответа он продолжает думать, сжимая отдельные блоки, на которые оставляет ссылки, но растягивая и уточняя в целом, энциклопедии вылезают обратно, помахивают крылышками, потому что теперь речь идет уже о монографии, а не об отрывочных сведениях.

Он коренаст, устойчив, как будто уходит в землю немного, чтобы быть еще основательнее, кожа надвинута так, чтобы одна чешуйка не просто прилегала к другой, а слои имели повышенную плотность. Приходится почесываться, это один из способов двигать себя, чтобы повышенная устойчивость не мешала движению. Если бы было можно, ездил бы на гусеничном транспорте, он хорошо держит дорогу, прокладывает колею и не нуждается в том, чтобы быть на той трассе, где проехали другие.

Идеально, это снегоход или квадроцикл, в крайнем случае, нечто мощное, тоже предполагающее особое сцепление с дорогой. В контактах с людьми тоже придерживается основательности, предсказуемости, что не мешает сажать их на квадроцикл и подбрасывать на ухабах, когда все в человеке как следует взболтается и мысли его зацепятся друг за друга, закрепить договоренности легче и надежнее.

Предполагаемые проекты любит проговаривать не один раз, ведь идеи вырастают кучками, как грибы, внимательно оглядывая место, потому что под елкой может оказаться еще один, плотный и годящийся для сбора белый гриб. Сожми-Растяни очень азартен, рациональное устройство головы мешает ему играть в специальных заведениях, желание риска и напряженного трепета он от себя отставляет, но недалеко, поэтому особенно следит, как будто учредил специальную комиссию, чтобы его игрушки и возможный выигрыш или проигрыш, были заключены в специальный гараж, пространство хранения, чтобы с цепей ничего не сорвалось.

Ему постоянно хочется увеличить масштаб внедрения в мир, хозяйство. Основательность, знания и сжатая энергия, готовы к этому, однако, надо ведь внимательно оглянуться вокруг и хорошо подготовиться, тут сидящая в нем черепаха не всегда находит общий язык с готовыми, железными сапогами-скороходами и их многочисленными родственниками, для любой погоды и обстоятельств.

К тому же надо и хорошо почесаться перед тем, как что-то предпринять. Часто черепаха отправляется в путь, имея на панцире боевых и оглядывающихся солдатиков, десант для внедрения, которые все доложат хозяину по возвращению. Но это надо будет еще обсудить. Иногда цикл этот так замыкается, что действие откладывается еще раз.

«Испепеляй-Надувай»

Он или она, а при том, что это существо тщательно отрабатывает свой пол и все его внешние атрибуты, в нем в немалой степени живет и противоположный. Мужчины при наигранной властности и фактуре — женственны, капризны и переменчивы, а женщины обладают неистовым норовом и стержнем, который они готовы выплюнуть во внезапного врага, а потом заглотить обратно.

Испепеляй-Надувай живет как будто бы с рупором в руках и при случае создает выдающуюся громкость скандала там, где казалось бы другому и в голову не пришло нарушить вялую ряску жизни. Но, чу! Режиссерские пузырьки шампанского в крови вызываются немедленно. Эта наигранная, тренируемая, переходящая во вторую натуру способность к имитации разрушений. Тревожная ажитация, дикий напор, игра в значимую и много решающую фигуру, есть надувание на ровном месте. Однако изнутри, из глубин вылезает такое напряжение, что надуваемый мыльный пузырь выглядит очень настоящим.

Испепеляй-Надувай строит свою пирамиду значимости из всех подручных средств и делает это главным в своей жизни. Все остальное он готов менять, приспосабливать, кое-как достраивать, но публичность, «собственная особость», природа которой вечная загадка, он ставит в центр. И за малейшие покушения на нее готов на все. Скандал, это его стихия, он раздувает его, где может, любит борьбу с чем-то устоявшимся и ожиревшим, скачет вокруг как Моська из басни и не просто лает, а, казалось бы, разносит слона, который не подозревает о ее существовании. При этом он очень осторожен и знает все нужные детали обо всех, кто имеет хоть какое-то отношение к власти и успеху в той сфере, которая интересует его.

Особое искусство состоит в низвержении тех, кто временно принимают на себя его удар, и оказываются кроликом перед удавом. Если бы можно было транслировать эти сцены по космическому телевидению, счастье Испепеляй-Надувая было бы еще больше. Но счастья все равно не видать, за фасадом бурного кипения, которое некоторые называют суетой, следует постоянная череда мелких унижений и спотыканий.

Герой пессимистичен, завистлив, склонен кружить на одном месте и канючить, ожидая жертвы, которая будет опорной площадкой для очередного взлета, для надувания себя через соломинку и обретения нужной полетности и силы взрыва. Иногда, нерегулярно, Испепеляй-Надувай заглядывает в себя, его искусство перетолковывания и воображения быстро превращает его из временно несчастного существа в жертву обстоятельств.

Он дает себе орден за страдания и самокритику, добавляет некую сентенцию и банальность, которая кажется ему мудрой и подходящей к случаю, и, оглянувшись, на всякий случай выходит на внешнюю сторону своей жизни, где быстро начинает ускоряться и набирать обороты. Недолго ждать, как какое-то «дежурное ничтожество», которое тихо брело, опустив голову и что-то бормоча, попадется ему по дороге.

Впрочем, эта первая ступенька к восхождению дня развлечет его ненадолго. Разве что послужит материалом для анекдота при общении с другими, имеющими в глазах Испепеляй-Надувая общественный вес и приобщенными к власти, а значит к вечности, с точки зрения нашего героя. Страх незаметности, того, что «быть как все» — равнозначно признанию невыносимости жизни.

Леонид Кроль